Главная страница


Книги:

П.И.Карпов, Творчество душевнобольных и его влияние на развитие науки, искусства и техники (1926)

Словарь
медицинских терминов

- 0 5 A H M T А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Я

ГЛАВА VI. ТВОРЧЕСТВО ПРИ ЦИРКУЛЯРНОМ ПСИХОЗЕ

Циркулярный психоз можно разделить на 3 фазы: фаза здорового состояния, фаза депрессивного состояния и фаза маниакального состояния. Эти состояния чередуются, а потому данная болезнь и называется циркулярным психозом. Циркулярный психоз является одной из весьма интересных болезней, больные которой принимают самое существенное участие в творчестве во всех его проявлениях. Поэтому на данной болезни придется остановиться несколько подробнее.

Так же, как при описании творчества при других болезнях, мы остановимся прежде всего на симптомах данного заболевания с тем, чтобы составить о них некоторое представление, могущее помочь разбираться в творчестве, присущем данному недугу.

Итак, данная болезнь будет описана в двух ее фазах: фазе депрессии и фазе маниакальной.

Депрессивное состояние имеет как физические, так и психические симптомы.

Физические симптомы характеризуются прежде всего состоянием питания; последний процесс в периоде депрессии является крайне ослабленным, и для этого ослабления имеется много причин: прежде всего, больной теряет аппетит, так как у него понижаются все функции органов пищеварения; питание понижается и потому, что желудочный и кишечный соки, переваривающие пищу, выделяются в значительно меньшем количестве; питание понижается и потому, что моторные способности пищеварительного тракта также находятся в угнетенном состоянии.

Поэтому у данных больных все отправления в этой области резко ослаблены и требуют тщательного наблюдения и лечения.

Также расстраивается и кровообращение. Если больной плохо питается, то в кровь поступает значительно меньшее количество питательного материала, благодаря чему у больных появляется иногда очень резкое малокровие. Сами органы кровообращения также принимают участие в болезненном процессе. В строение кровеносной системы входят мышцы, а мышечная система вся находится в подавленном состоянии так же, как и психическая сфера. Поэтому кровообращение замедлено, что отражается на пульсе, иногда это замедление доходит до „наполеоновского пульса". Больные, обычно, представляют из себя болезненных субъектов, бледных, малоподвижных; движения совершаются медленно, как будто всякий жест, всякое движение больной обдумывает. Его мимика значительно понижена; черты лица опускаются, на нем отражаются тени скорби, глаза теряют свой блеск и ясность, в них также почти ничего не отражается, кроме страдания.

Дыхание больных значительно реже нормального, благодаря чему обмен веществ резко падает. Больные ощущают в различных частях тела, а иногда и во внутренних органах резкие боли; эти боли причиняют больным много страданий; иногда боли и неприятные ощущения сосредоточиваются под ложечкой и производят так называемую предсердечную тоску. Температура тела понижается благодаря понижению ассимиляции и диссимиляции в организме. Сон часто непродолжителен, всегда тревожный, сопровождающийся яркими неприятными сновидениями, благодаря чему больной не отдыхает ни днем, ни ночью. Помимо этого, сон не освежает больного, и обычно такие больные по прошествии ночи, утром, чувствуют себя даже хуже, чем вечером, ибо у них появляется мысль о том, что им предстоит новый день, полный страдания.

Психические симптомы. Данное состояние разыгрывается, главным образом, в сфере чувств. Чувства крайне угнетены, и это угнетение ложится мрачным покровом на весь психический облик больного. Больные, главным образом, испытывают тоску; тоска не только испытывается внутри, она отражается и на внешности больного. Как было сказано выше, больной имеет крайне удрученный вид, что отпечатывается на фигуре больного и на его движениях. Блики тоски отпечатываются на лице больного, и по взгляду на последнее можно судить о тяжких переживаниях, свойственных больному в этот период страдания.

По-видимому, сфера эмоций, находясь в угнетенном состоянии, не оживляет деятельности интеллекта, и последний впадает в тоскливое, бездейственное состояние. Тоска столь захватывает больного, что на почве этой тоски у него появляются так называемые астенические аффекты, доходящие до появления raptus melancholicus.

Raptus melancholicus, главным образом, характеризуется предсердечной тоской, когда больной без всяких видимых причин, не поддающихся лабораторному обследованию, чувствует в области сердца неприятное ощущение, или в форме давления, сжимания, или в форме просто неприятного ощущения. Эти ощущения поглощают все внимание больного и причиняют ему мучительные страдания. Аффекты бывают разного рода: то аффекты страха, то ужаса; нередко данное заболевание сопровождается бредовыми идеями: самоуничижения, греховности, преследования, демономании, заключающейся в том, что больные считают себя одержимыми враждебными сущностями. Иногда больные воображают себя разоренными, хотя для этих идей нет никаких реальных оснований. Иногда болезнь сопровождается иллюзиями и галлюцинациями. Тогда больные не ориентируются в окружающей действительности и впадают в спутанное состояние. Тоскливые переживания столь овладевают больным, что жизнь теряет для него все привлекательные свойства, поэтому у таких больных все помыслы направляются на способы уничтожения жизни, причиняющей им слишком много страданий. Самоубийства в таких состояниях весьма часты, и на эту сторону необходимо обращать самое серьезное внимание как врачу, так и родственникам, если на их попечении находится больной. Если вовремя поставить больного в надлежащие условия лечения и ухода, то он всегда поправляется, но если уход будет недостаточен, то эта болезнь может вести к неизбежной катастрофе, что граничит с легальным убийством, так как больные от этого недуга всегда поправляются, если они находятся в благоприятных условиях. Тоска и мотивы, приводимые больными в оправдание ее существования, как было сказано выше, не имеют реальной почвы, но тем не менее они столь властны, что убедить больного путем логически-реальных доказательств не представляется возможным; болезненный процесс, захвативший внимание больного, значительно сильнее логических убеждений и реальных фактов, которые не фиксируются и не переживаются больным; последний всецело находится во власти своих внутренних ощущений, и эти внутренние ощущения накладывают на него печать отчуждения от действительной реальной жизни.

Если так тяжко расстраивается сфера чувства, то не менее тяжкие ощущения выпадают и на долю разума. Разум, не оплодотворяемый эмоциями, не согреваемый их теплотой, не освещаемый их яркой, цветистой гаммой,— беднеет, жизнь его становится тусклой, мрачной, непривлекательной, причиняющей больному большие страдания. Но эти страдания не разыгрываются в самой сфере разума, а являются побочным страданием, исходящим из сферы чувств. Иногда это состояние усиливается настолько, что доходит до так называемого ступора, когда все идеи, все желания и внешние двигательные проявления столь затухают, что больной проводит свое время так, как будто бы он совершенно ушел из действительной жизни. Нет сил, нет средств, нет убеждений, при помощи которых можно было бы вывести больного из этого тяжкого, безучастного к жизни состояния.

Что касается сферы движения, то последняя если и страдает, то так же, как и интеллект вследствие отражения со сферы эмоций. Движения, как было сказано выше, медленны, не многочисленны, не сложны и мало выразительны, они совершаются только тогда, когда в них является настоятельная надобность. Замедление в движениях относится как к гладкой, так и к поперечнополосатой мускулатуре. Речь больных также расстраивается. Правда, ее расстройство носит специфический характер, заключающийся в том, что речь обычно немногословна, но ответы больной дает правильно, по существу предлагаемого ему вопроса. Иногда этот ответ затягивается надолго, и может показаться, что больной не понял предложенного ему вопроса; на самом же деле предлагаемые вопросы усваиваются больным хорошо, но реакция наступает медленно; благодаря этому нужно быть терпеливым, и в конце концов от больного получится определенный ответ, правда, не многословный, но по существу.

Маниакальная фаза. Маниакальная фаза также имеет свои психические и физические симптомы. Питание больных в маниакальной фазе если и страдает, то от иных причин, чем в состоянии меланхолическом. Аппетит больных при маниакальном состоянии обычно не падает, а даже повышается. Пищеварительные процессы протекают правильно, но тем не менее больные все же худеют; похудение больного зависит не от слабости пищеварения, а от тех трат, которые производит больной в этот период заболевания. Обычно больной суетится, мало спит, производит очень много нужных и ненужных движений, благодаря чему расходует большое количество энергии. В его организме повышается ассимиляция и диссимиляция, и равновесие между этими процессами нарушается в пользу диссимиляции, поэтому больные несколько худеют; температура тела у таких больных чаще несколько повышена, благодаря вышеприведенным условиям. Пульс значительно учащается, дыхание совершается также чаще, при этом поглощается большое количество кислорода, усиливающего сгорание в организме, благодаря чему повышается температура тела. Сон обычно непродолжительный, но вполне удовлетворяющий самочувствие больного. Независимо от того, что больной мало спит, он на непродолжительность сна никогда не жалуется, так как его внутренние потребности совершенно соответствуют недолгому сну. Период бодрствования является самым удобным для жизни больного, так как вся его жизнь состоит из неудержимых стремлений как в смысле накопления идей, так и в смысле выявления движений. Тонус сил, управляющих жизнью, повышается, и жизнь бьет кипучим ключом, производя те или иные полезные или бесполезные действия и поступки.

Психические симптомы. Настроение больного значительно повышается; больной все видит в розовом свете; он переоценивает свою личность, думая о себе лучше, чем он есть на самом деле; он переоценивает свои способности, считая, что в области творчества может произвести переворот. Эти состояния восторга и нетерпения ярко характеризуют все поведение больного; последний может от незначительных причин впадать в гнев; гнев его ярок и нетерпелив, но от этого гнева он может очень быстро переходить к радости. Обычно больные находятся как бы в состоянии эйфории, которую мы можем наблюдать в жизни от таких средств, как, например, алкоголь. Больные, страдающие маниакальным состоянием, производят впечатление как бы несколько одурманенных людей. Состояние эйфории может сопровождаться аффектами. Аффекты также окрашиваются в своем проявлении различно: то радостью, то печалью; но последняя никогда не захватывает больного так, как это мы наблюдали в состоянии депрессии; печаль скорее выражается мимолетным гневом, но никогда надолго не задерживается. Мысли больных бегут быстро, их поток значительно ускоряется, при чем от ускорения этого потока зависит возможность улавливания, так как ускорение может доходить до того, что больной не в состоянии овладеть ими. В зависимости от течения мыслительного потока больной производит впечатление интересного собеседника, трактующего о различных вопросах жизненного или отвлеченного характера. Но словесные продукции больного несут отпечаток, свойственный данному заболеванию, заключающийся в отвлекаемости и заключении по недостаточному количеству признаков.

Отвлекаемость характеризуется тем, что больной часто перепрыгивает с одной идеи на другую. Очень часто он не прорабатывает своей идеи; его мысли можно уподобить течению электрического тока, который скользит по поверхности проводника, не проникая в глубину его. Такое сравнение удобно для понимания психического механизма, свойственного данному заболеванию.

Заключение по недостаточному количеству признаков является весьма важным симптомом. Эта способность важна в творческом процессе, и если люди овладевают ею, то они мыслят так, как гении. Правда, не все циркулярные больные являются гениями, но все гении, по нашему мнению, суть циклотимики, мыслящие по шаблону, свойственному и больным циркулярным психозом.

Гению присуща именно возможность заключения по недостаточному количеству признаков, и этот механизм мышления обогащает науку, искусство и технику новыми высокими ценностями, опережающими жизнь иногда на целые века.

На простых образцах удобнее и проще выявляется сложная мысль, поэтому мы приводим один рисунок, сделанный больной циркулярным психозом; данный рисунок как нельзя лучше характеризует эту особенность мышления.

Больной, находившейся в состоянии экзальтации, был предложен трафарет в виде домика, нарисованного сверху. Больная взяла карандаш, нарисовала крышу домика, затем, засмеявшись, она провела внизу четыре линии и продолжила горизонталь, благодаря чему получился рисунок, похожий на мышь. Этот простой рисунок весьма характерен для механизма мышления, владеющего способностью делать заключение по недостаточному количеству признаков (рис. 25).

Этот же рисунок характеризует и отвлекаемость.

Данная больная, нарисовав мышку, отвлеклась, она нарисовала, конечно, и кошку, повернув последнюю головою в противоположную от мышки сторону, „для того, чтобы кошка не съела мышку", говорит больная.

Ускорение идей в потоке подсознания может повыситься до такого предела, что бодрственное сознание не в состоянии овладеть ими. Такое состояние лишает больного возможности овладения этими мыслями, он не может облечь их в слова и выдергивает из каждой идеи лишь по отдельному слову; поэтому, когда такой больной говорит, то мы воспринимаем его речь как набор слов (Salatwort). Эта речь в значительной степени отличается от речи, присущей раннему слабоумию. При наличии словесной окрошки маниакального больного нельзя говорить о распаде ассоциационного аппарата, а нужно понимать эту словесную продукцию таким образом, что идеи слишком быстро сменяют одна другую, и больной не в состоянии целостно овладеть своими мыслями и облечь их в стройную, приемлемую словесную форму. Такие состояния известны под именем fug a idearum.

Сколь ни были бы существенны идеи, вытекающие из подсознания и сменяющиеся с неимоверной быстротой, мешающей больному овладеть своими мыслями, — эти идеи не могут быть утилизированы человеком, и потому они исчезают и не могут учитываться как творческий процесс. Механизм бодрственного сознания в значительной степени неповоротлив, он не может улавливать того, что сменяется с значительной быстротой, так же как глаз, при быстром вращении колеса со спицами, принимает эти спицы за сплошной круг.

Память у циркулярных больных, обычно, хорошо сохранена как на недавно, так и на давно прошедшие события.

Осмысление несет на себе отпечаток и отвлекаемости и заключения по недостаточному количеству признаков. Очень часто больному предлагают в рисунках целый рассказ, и больной, нередко, не просмотрев всех рисунков в последовательном порядке, обращает внимание на последний и по нему создает рассказ, выявляя впечатление, которое этот рисунок на него произвел, и облекая это впечатление в творческий процесс при помощи оживленной фантазии. В период экзальтации возбужденная сфера эмоций преувеличенно воспринимает каждый раздражитель и охотно реагирует на него.

Нередко к состоянию экзальтации присоединяются бредовые идеи, и тогда больной может неправильно ориентироваться в окружающей действительности, так как эти идеи приковывают к себе его внимание и лишают возможности правильно оценивать то, с чем он приходит в соприкосновение. Бредовые идеи имеют разный характер: они могут быть идеями величия, и тогда больной выявляет повышенное о себе мнение, его внешний вид принимает гордую осанку, и он часто мнит себя не тем, чем он является на самом деле. Нередко бредовые идеи выливаются в эротические переживания, и тогда больные ведут себя соответствующим образом. Идеи могут принимать религиозный оттенок, накладывая свой отпечаток на все поведение больного. Какого бы характера ни был бред, больной творит в период экзальтации, и его творчество обогащает бредовые идеи своей эмоциональной окраской.

Нередко у больных выявляются иллюзии; тогда больной окружающих его людей принимает за своих родственников, знакомых и т. д. В это время больные легко пугаются обычных предметов, которые они принимают за какие-нибудь устрашающие видения.

Иногда к данному заболеванию присоединяются галлюцинаторные переживания. Галлюцинации чаще бывают слуховые и зрительные. Больные, находящиеся во власти галлюцинаций, ведут себя в соответствии с характером последних. В это время больные могут быть опасны и для себя, и для окружающих, а потому их необходимо изолировать в специальные больницы с надлежащим уходом и лечением.

Особенности мышления больных циркулярным психозом создают условия гениальности, как было сказано выше; и если эту мерку приложить к личностям, отошедшим в область истории, то мы увидим, что как в области науки, так и в области искусства и техники имеется большое количество лиц, мыслящих по описанному выше шаблону. Особенность мышления, дающая возможность обобщать по недостаточному количеству признаков, принадлежит гению; но гении, помимо особенности механизма творческого мышления, должны иметь богатство творческого содержания, и это богатство творческого содержания должно выявляться в виде интуитивного процесса, выносящего в поток бодрственного сознания готовые решения.

В области научного творчества имеется много таких типичных лиц, у которых была при жизни способность мыслить по вышеназванному шаблону. Для примера можно взять Ньютона, о котором существует весьма характерная легенда, характеризующая данный способ мышления. Легенда говорит: однажды Ньютон сидел в саду и увидел, как упало с яблони яблоко; по этому признаку Ньютон создал теорию всемирного тяготения. Эта легенда как нельзя лучше характеризует вышеизложенное.

В искусстве можно привести в пример Чурляниса, который до 25 лет занимался музыкой не только практически, но и творчески, он оставил после смерти несколько музыкальных произведений. 25-ти лет он увлекся живописью; его увлекла аналогия между музыкой и цветом, заключающаяся в семи основных цветах и семи основных тонах. Он решил ввести в живопись музыкальный ритм, который до известной степени символизировал бы движение, так необходимое живописи. И, надо сказать, что его бледные по краскам полотна действительно как будто разрешили эту задачу; смотря на полотна Чурляниса зритель улавливает музыкальный ритм, созданный автором при помощи цветистой гаммы. Все картины Чурляниса являются плодом его творческой фантазии и совершенно лишены реального значения; тем не менее они влекут к себе и оказывают чарующее влияние на зрителя как музыкальностью, так и замыслом самой картины. Миф преобладает в его произведениях. Этот плод творческой фантазии овеществляет сказание, не ясно брезжущее в сознании каждого человека, а творчество Чурляниса реализовало данные переживания и зафиксировало их на своих полотнах.

Врубель создал новый вид живописи, красочная гамма которой представляет из себя как бы сочетание большого количества разноцветных камней, создающих врубелевский рисунок. Краски Врубеля и оживают, и влекут к себе, и заставляют разгадывать переживания, свойственные творцу в период его творчества. Среди картин Врубеля особенно выделяется мифическая идея демона; за возможность воплощения данной идеи ранее брался Зичи, реализовавший ее в виде франтоватого красавца. Врубель придал этому фантастическому образу совершенно иной характер. Последние годы жизни Врубеля эта идея так захватывала его, что во все последующие свои произведения он вносил характерные черты этой мифической личности. Картины Врубеля имеют очень мало связи с реальной действительностью; они являются продуктами его творческой фантазии; даже портреты, которые он рисовал с натуры, одухотворялись его творческим процессом и не несли на себе сухости, присущей портрету вообще.

Для примера приводится рисунок демона, выполненный акварелью и еще не репродуцированный ни в одном издании. Этот рисунок относится к 1904-му году, когда М. А. Врубель много раз брался за карандаш или краски с тем, чтобы реализовать мифическую идею, звучавшую в нем повелительным призывом к творчеству; в это время он создавал много рисунков на данную тему, но они, повидимому, не удовлетворяли его, а потому он почти все их уничтожил, этот же экземпляр сохранился лишь потому, что непосредственно был отдан мне в момент его окончания (табл. VII).

В технике можно привести в пример Уатта, о котором также существует весьма характерное сказание, оправдывающее наши предположения о технике мышления гения.

Уатт увидел, как пар кипящей воды приподнимал крышку на чайнике, и по этому одному признаку ему пришла мысль создать паровую машину, что он, как известно, и осуществил. Этот исторический пример также говорит о том, что способ мышления гения тот, на котором мы настаиваем.

Если мы возьмем литературные произведения и станем оценивать творчество авторов, то увидим, что большинство этих произведений создавались при наличии у авторов смены настроений, что указывает на циклотимический характер, свойственный этим автором. Бывали моменты, когда творцы мучились своим бездейственным состоянием и жаловались окружающим, что они не могут творить, что творческий родник как будто иссяк и из него нельзя уже выжать ни одной живой капли. Если мы припомним жизнеописание Гоголя, то окажется, что этот писатель как нельзя лучше подходит под данное определение, в то же время мы знаем ту высоту, на которой стоят его произведения. Этим же страдали Пушкин и Лермонтов, Бальзак, Дюма и многие другие авторы. Период угнетения всегда характеризуется уничтожением творческого процесса, кроме того, подавленность сама по себе причиняет страдание больному, сугубо увеличивая эти страдания наличием невозможности творить, и эта невозможность творчества создает у данных лиц безнадежную тоску, граничащую с отчаянием. Но проходит определенный период времени, и творческий процесс вновь разгорается ярким пламенем и вновь призывает творца к столу; и тогда как будто из какого-то родника черпаются новые идеи, выкристаллизовываясь в стройные научные теории или в изящные произведения искусства. В этот период времени человек творит без надрыва, с радостью и гордостью, сознавая, что он производит интересные, полезные, а иногда и высокие ценности. Период творчества может индивидуально продолжаться дольше или короче, и как будто за этот творческий период, в который цикло-тимик делает очень много, он принужден расплачиваться, когда наступает период депрессии. Нет гения, нет таланта которые ни переживали бы увлекательных моментов творчества, которые не испытывали бы радости, доставляемой им этими переживаниями. Радость творческого процесса есть величайшая радость, доступная людям, и эту радость испытывает и талант, и гений; но за эти радости они и расплачиваются жестокой депрессией, которая повергает их в бездеятельное состояние. В природе как будто существует закон определенного возмездия или равновесия: всякое счастье влечет за собой такое же по силе переживание неприятного характера.

Творческий процесс нередко авторами принимается за стороннюю работу, так как они говорят, что творчество, в которое они впадают периодами, является столь высоким, что оно не присуще им, когда они находятся в состоянии обыкновенного мышления. Творчество создает ценности выше их обычных понятий, кроме того, руководствуясь личными переживаниями, они утверждают и вполне искренно, то, что они никогда не работали над тем, что явилось само в их сознании. Между тем способность в готовом виде выявлять решения в потоке бодрственного сознания причиняет им радостные переживания. Поэтому среди творцов до самого последнего времени прочно живет идея о том, что к ним прилетают музы, и слуха их касаются звуки, то слетающие с волшебных арф, то нашептываемые им сладостным голосом этих муз; поэтому многие творцы говорят, что они не являются действительными творцами, а что они есть не что иное, как проводники, через которые передается воля высших существ живущим на земле людям. Эта вера в высших существ или демонов, которые посещают творцов и передают им свои высокие идеи, настолько прочна, что она держится во всех классах, создавая прекрасные легенды о богоподобных музах, живущих на горах Парнасса, и спускающихся оттуда для того, чтобы вступить в общение с смертными, поведав им свои волшебные тайны и вложив в их произведения волшебный ритм, чарующий воображение человека и окрыляющий его творческую фантазию, уносящий его от опостылевшей ему повседневной действительности, увлекая его из этой действительности в мир воздушных замков, в мир сказочного царства, в мир миражей и грез.

В последней главе настоящей работы мы даем больше сведений о творческом процессе, там же мы указываем на подсознание как на первоисточник творческого процесса, что в полной мере развенчивает таинственность легенд о музах, пользующихся обаянием у многих творцов и в наши дни.

Материал, который собран нами у постели больных, представляет из себя значительное богатство. Среди этого материала имеются стихи и проза, дневники и рассужде¬ния, рассказы и романы. Из этих материалов мы имеем возможность привести лишь некоторые. Ниже мы приводим несколько стихотворений, могущих служить образцами творчества данных больных.

Больной, провизор по образованию, написал объемистую тетрадь, где имеются стихотворения и проза, некоторые из них сопровождались рисунками. Вот одно из его стихотворений.

„Quis quis amat—valeat! Percat, qui nescit araaro! Bis tanto pereat, quis quis amare vetat.

Античная надпись.

Кто поймет, кто разгадает,

Как обмануты мы сами!?

Отчего всегда витает

Чей-то призрак между нами?

Отчего, когда так страстно

Жаждем мы заветной встречи,—

Чей-то голос шепчет властно

Укоризненные речи?

Призрак сна, иль призрак рая?

Неземное, или земное?

Все твердит, не умолкая:

„Вас не двое! Вас не двое!"

Меж землей и небесами

Безнадежно мы витаем...

Для чего — не знаем сами...

Для кого — не понимаем...

Так, — в ненастный день, в смятеньи,

Листья блеклые взлетают,

Оживляются мгновенно,

И мгновенно замирают..."

 

Следующий больной находился в смешанном состоянии, мысли его не всегда ясны, он иногда думает серьезно о смерти, а потому за его поведением был установлен строгий надзор.

„И обняв вселенной пламя

Вознесу, я, в небо знамя!

Наконец одно я жажду:

Я хочу у ног малютки

Распростерть свои объятия

Их лобзать лежа у праха.

Я хочу у ног малютки,

Той малютки, что отняла

У меня покой, забвенье,

И лишь ряд мучений дала.

Я хочу лобзать без цели,

Без надежды, без желаний,

Я хочу одних лобзаний:

Ног моей единой Сони.

Я хочу в немом молчаньи

Возлежать в сырой могиле

Никого не ожидая,

Ничего, нигде не тратя

Лишь покой свой получая

Сил свои отдать лопате.

Той лопате, что мне яму —

Рыть — и выроет по смерти,

Я хочу отдаться хате,

Той, что в вечности есть — „клети"...

Наконец, хочу спасти я

Ту прелестную, что Соней —

Жизнь назвала, мне в насмешку,

Беспощадно издеваясь.

Я хочу спасти любовь ту,

Ту прекрасную обитель,

Что дала мне счастье солнца

И позвала: „неба житель,

Снизойди на землю нашу

Посмотри: „она" прекрасна,

Покормись; „ее" ты кашу,

Неужель отвергнешь.

„Красно, — Солнышко и звезды, море, лето и растенья,

Посмотри, как жизнь ясно

Светит всюду шлет забвенье"...

Я сошел с высот небесных.

Сон встряхнул и стары кости

Стал я править, выпрямляясь

И на все, любя, взирая

Вдаль с улыбкой... „ухмыляясь".

И насмешкой и любовью

Над собою насмехаясь...

А теперь войду я в царство

Для меня родное. Тихо

Лягу я, спою там песню

И засну на веки лихо.

Соня! Я — „довольно!.."

Говорю тебе я, вольно

Не могу иль не желаю

Дале ждать — того не знаю.

Соня! Я любить умею.

Но любить права истратил.

Ненавидеть, сил — не смею —

Я свои, пытать и —спятил:

Я с ума. Иль буду „пятить",

Но на ненависть, я тратить, —

Сил свои, я, не позволю —

Ни себе, ни своей воле.

Соня! Я просил прощенье.

Повторяться не умею

И твое иль жизни мщенье

Принимать себе —не смею!

Не хочу я ждать и плакать,

Не хочу любви, надежды;

Я хочу покоя, смерти,

Я хочу свободы, жизни,—

Не хочу совсем страданья,

Не хочу любви признанья.

Я хочу борьбы и света,

Я хочу прямого дела.

Я хочу отдохновенья.

Я хочу во всем забвенья.

Не хочу я писем, веры,

Не хочу любви сквозь сумрак,

Я хочу стихию моря.

Я хочу боренья ветра.

Я хочу удары грома

Я хочу пожара неба...

Я хочу покоя, мира;

Я хочу добра и света.

Я хочу прохлады ночи.

Я хочу покой могилы.

Я хочу сраженья, грозы.

Я хочу раскаты смерчи,

Я хочу уничтоженья

И опять, опять забвенья.

Я хочу безумья мира,

Я хочу преступность солнца

Я хочу греха, убийства,

Я хочу любви без смысла.

Жертв хочу я без сознанья,

Я страданий ряд желаю; —

Я хочу свои вдруг вены

Перерезать: — „умираю"...

 

Этот больной с низшим образованием хаотически переживал свои желания, что до известной степени отразилось и на его произведениях.

Больной, находившийся в игривом состоянии, вспоминал свои частые столкновения с полицией, был хорошо знаком с ее деятельностью и отдельными деятелями, он зафиксировал свое к ним отношение в нижеследующих строках.

 

„САТИРА.

Полицейский акафист.

Радуйся, преподобие отче

Околоточный, и моли бога о нас.

Припев.

Радуйся, пьяных нас поднимающий, радуйся, карманы очищающий, радуйся, по шее давающий.

Припев.

Радуйся, в дом забегающий, радуйся, чаевые собираю¬щий, радуйся не получив, хулы изрыгающий.

Припев.

Радуйся, протокол о нечистоте составляющий, радуйся взятку получающий и протокол разрывающий.

Припев.

Радуйся, проституток встречающий, радуйся, и от сих мзду получающий.

Припев.

Радуйся, мзды не получив, всепрощающей, радуйся, в Мясницкую их отправляющий.

Припев.

Радуйся, извозчика нанимающий, радуйся, в цене притесняющий, радуйся, записыванием № пугающий.

Припев.

Радуйся, пивную посещающий, радуйся, пиво и вино выпивающий, радуйся, проститутку лобызающий.

Припев.

Радуйся, всем страстям своим удовлетворяющий, радуйся, гроша медного непроживающий и даже на дорогу рубль получающий.

Припев.

Радуйся, в карты нечестно играющий, радуйся, уголки загибающий, радуйся, на мелок часто играющий, радуйся долги не возвращающий.

Припев.

Радуйся, всюду бывающий, радуйся, все в жизни знающий, радуйся, правду на ложь искажающий, радуйся, всюду и всех зацепляющий.

Припев.

Приводятся также некоторые рассуждения.

Проблема любви.

(Записки сумасшедшего.)

I.

Любовь к Тамаре.

Если мы представим себе одинокого человека, не связанного ни с какими обязанностями перед родными, близкими, своим народом, религией, общественными интересами дружбой, идеалами и традициями своего века и окружающих его людей, но живущего чистой нравственной жизнью независимо лишь своим духом, но абсолютно не вооруженного ни знаниями, ни опытом, ни особенными способностями и потому живущего обыденным трудом заурядного человека, которого надолго приковывает к месту его труда неприспособленность его к общественной жизни и его физическая ординарная сила, не дающая ему возможность смело и просто скитаться по земному пространству, добывая себе свое пропитание случайным физическим трудом— носильщика, дровосека, пахаря и т. п., — то вам станет ясным факт его женитьбы, в кратких словах, могущего быть выраженным, описанным, так:

В один случайный момент, получив телеграмму об опасной болезни у его матери, он в тот же момент под влиянием момента, подчиняясь инстинкту, чувству необходимости в виду всех соображений о других, так называемых родных, людях,— едет за 1000 верст на свою родину и там венчается с девушкой, которая занимала его мысли, как противоречивое существо, ничем не отличающейся среди своих подруг за исключением характерной для нее черты,— поведением легкомысленной миловидной барышни, не считающейся, по-видимому, ни с каким о себе мнением; иначе — пользующейся ухаживанием множества молодых мужчин ради развлечения, провождения времени без всяких привязанностей с кем бы то ни было. Венчание, факт возможности этого для человека, который отрицал все и вся и исключительно женщин, как носителей порока и бессмысленной жизни и именно с такой девушкой, которая представляла собой воплощение отрицательного типа женщины, такого масштаба людей, взгляды которых на жизнь и мир божий равняются размеру их аппетита, удовлетворяемого в каждый отдельный момент согласно их капризу;— и исполнение этого явления в течение двух трех часов,— при чем герой этого романа „пробыл на своей" родине одни сутки, так как служба и постоянное его местожительство—большой столичный город,— были неразрывной частью его всей жизни и всех его интересов.

Итак, повторяю, если мы представим такого человека томящегося в своем положении, безвыходно одинокого, никому ненужного и но его понятиям „ничего" не делающего,— (т.-е. не имеющего „полезного" труда),— то вам станет ясным и факт его женитьбы и вся последующая ..игра",— жизни его с женой,— семейной комедией в кошмаре безумия и дрязг окружающих, в течение двух лет, вплоть до водворения им себя в дом умалишенных"...

II.

Елизавета Леонтьевна — интеллигентная, красивая, самостоятельная девушка, как воплощение разумного друга-девушки подруги жизни.

III.

 

Как единственный ч е л о в е к".

Больной, считавший себя поправившимся, заботится о своей дальнейшей судьбе.

„Шарада.

Маленький план „бегства" из дома покоя на вольную арену труда.

1) Саадья Семенович — написать письмо, просить прийти на свидание; в письме извиниться за прием мой его при первом свидании объяснив прошлое — „прошлым".

Результаты препятствия.

а) придет на свидание; письмо от меня с такой и прочей просьбой (о службе мне) примет как залог, дающий ему право надеяться „помирить" меня с женой Тамарой —

это его глубокое желание, могущее дать ему при осуществлении большое удовлетворение,— показатель его обаяние личности — умной и влиятельной... и еще многое, касающееся его.

б) может при свидании со мной — расстроить своей бестактной словоохотливостью с поучениями и рассуждениями,—но это, т.-е. „расстройство нерв выздоравливающего",—мне очень полезно. Следовательно, нужно написать письмо ему.

2) Б. (студент на лекции) мог бы с удовольствием помочь найти службу; как крымский караим, богатый, имеет полную возможность попросить кого угодно их богатых крымских караимов принять меня на службу и его просьбу очень легко могут исполнить. Как разыскать Б. и как найти возможность просить его об этом, имея в виду то, что он вообще меня совершенно не знает.

3) Ехать к брату в Нежин хорошо; там спокойно, лучший воздух, но уезжать из Москвы сейчас нельзя: много вещей, их девать некуда; оставить Москву нельзя сейчас еще потому, что здесь моя жизнь потечет нормально, а в Нежине будет все то, что было в Поневеже и Конотопе — безумие, психопатство. Этого повторения нельзя допустить себе и потому нужно подготовиться ранее, пожив на службе до Весны или Лета в Москве. Москва, своей жизнью, своим простором, своей общечеловеческой жизнью, интересами — моя колыбель: в ней я получил свое воспитание, жизнен¬ную силу вот для той борьбы в жизни, которая мне казалась и кажется необходимой ради самостоятельной жизни—трудовой и честной, не обременяющей никого из окружающих.

4) Голвин. Из свидания с Мих. N беседы с ним, я прихожу к несомненному выводу, что рассчитывать на заработок на фабрике своего б. хозяина невозможно: там мне места нет, за это говорят очень много пунктов соображений об обитателях фабрики и их отношений ко мне. И так пока пишу письмо к N.

Мысли о человеке.

Мне хотелось бы говорить не вообще о человеке, а об отдельном человеке, однажды виденном мною.

Но... этот человек, оставшийся в моей памяти, как прекрасное явление, светлое и ясное пятно на бесцветном горизонте,— далеко от меня; я видел его в юности своей.

Это было в те далекие дни, когда мне было 19-й год и я, живя за гранью Московской жизни,— Бутырской заставой,— посещал по вечерам лекции в Политехническом музее, организованных Городским Народным Университетом.

Она („отдельный человек") провинциальная девушка лет 18, приехала в Москву поступить на Высшие женские курсы, но... опоздала...

Вы встретились на улице в тот момент, когда выйдя вслед за ней из вагона трамвая у Страстного монастыря около 8 часов веч., она обратилась ко мне с вопросом, как пройти в Солодовнический театр. Нам было по пути и я объяснил ей это. Мы пошли вместе. Она, оказалось, жаждала видеть оперу: „Орлеанская дева", и — так как пропустить одну лекцию для меня показалось естественным, в виду выяснившего обстоятельства: она в 11 ч. вечера, после театра, должна была вернуться домой, т.-е. к родственнику офицеру, где она остановилась после приезда в Москву,— одна, а последний жил у Бутырской заставы. И, я пошел вместе с ней смотреть „Орлеанскую деву". Мы вернулись домой — я дошел с ней до ее крылечка и, боясь спросить у нее адрес ее дома на родине, ушел.

19—15-ГО/П—15 Г., 2 Ч. 25 М. Д.".

Больной желает написать шараду или письмо, касающееся его устройства в Москве, но мысли его вращаются все время около одного предмета и навязчиво побуждают его работать в одном направлении.

„Свод мыслей.

Есть ..свод законов". Законы природы, законы человеческого общежития. Но, „свод мыслей", как я хотел бы охарактеризовать свои воспоминания и предположения о способе лечения психических больных—такой формулы— нет. Т.-е. нет такого кодекса мыслей.

Однако, бывает что-то в жизни и не обыденное. Этим необыденным явлением я и хочу объяснить свое выздоровление. По-моему, это необычайное явление и — вот по каким соображениям.

Во-первых — два основных положения: а) психическое заболевание, перенесенное мною— исключительно тяжелое, может быть очень редко излечимое, во-вторых — быстрота излечения.

Эти два положения и говорят о необычайном явлении. II доводы к этому, если сумею выразить сейчас их — таковы.

Привезенный в дом, куда доставляются обычные зарвавшиеся люди, хватившие „через край", т.-е. люди, устраивающие беспорядок на улицах столицы, но по состоянию своего здоровья неподдающиеся полицейскому способу „лечения", я обратил на себя внимание врачей необычайным для душевнобольных поведением, вернее сознательностью. Но это не верно: скорее, ближе к истине будет то, что обычно заболевания подобного рода бывают от какой-либо жидкости, от венерических болезней, сильного нравственного потрясения и т. п.

Опять не то. Ибо я помню следующее: врач-профессор, принимавший меня в приемном покое при участке, между прочим, услыхал от меня: „я боюсь попасть в сумасшедший дом, не мог бы перенести вид крови" и т. д. Сегодня „вид крови" не произвел на меня никакого впечатления, дав лишь окончательное убеждение не столько в разумном, гениальном, мог бы сказать,— лечении душевнобольных (ибо в этом я был убежден ранее, давно),— сколько в том, что вид крови — есть последний страх в одном прекрасном целом, прошедшем перед моим умственным взором.

Хронологически перечислить все моменты испытаний, т.-е. дней — картин лечения я, конечно, не могу; может быть на свободе я сумею и очень многое вспомнить. С другой стороны, я сожалею и очень отчасти, что не имея возможности переложить на бумагу те представления, какие рисовались мне при втором переводе во второй палате; об этом я во время переживаний тогда думал и жалел, что находился тогда не в третьей. Я не могу выразить свою благодарность врачам и радость испытанную и испытываемую за то, что не перевели меня в этот раз вновь в те палаты. Перемещения с места на место, когда это делалось из лучшей палаты в худшие, действовало на меня столь угнетающе, что три четверти своих переживаний я приписывал, почти,— именно факту перемещениям.

Кратко оканчивая свою мысль, я могу добавить, что выслушивая мои полусознательные, личные и письменные „исповеди" о характере моих представлений заболевания вы, врачи-психиатры, комбинировали соответственно этим безумным картинам разумно-организованные картины — противоядия (4 ч. 50 м. д. 19/П 1915 г.).

II.

Когда я думал о желании передать последовательно все свои „видения" во время болезни, то всегда предполагал, что для возможности исполнения этого необходимо, или иначе — достаточно, — узнать от врачей историю своей болезни. Так думаю и сейчас. Но в то же время я понимаю, что это не логично. Если интересно узнать от больного его воспоминания, то узнавать их после того, как ему их напомнят — вовсе не интересно. Другой вопрос, если он сам все или часть вспомнит без всякой осведомленности его со стороны врачей.

Кроме этого является соображение, вопрос,— кому и чем интересно изложение бреда больного здоровым, т.-е. выздоровевшим. На это просто можно ответить: пожалуй это интересно для психиатров, если принять за факт, что обыкновенно душевнобольные ничего не помнят из того, что с ним происходит во время болезни, ибо мозг их бывает поражен в какой-либо части, что и лишает их возможности передать свои видения другим более-менее логично, так как эти видения обыкновенно бессвязны. II вот самое правдоподобное во мне будет то соображение — факт, что моя болезнь была точная картина всего того, что спало и томилось в моей душе: все мои мечты, желания, стремления, будучи задавлены жизненной беспросветностью моего существования, нашли себе выражение в моем безумии. Поэтому я так сильно страдал и бился, будучи не в силах понять, что со мной происходит и поэтому так трудно мне верилось в то, что я психически заболел, как болеет всякий сумасшедший.

III.

Получилось вместо „свода мыслей", лишь лепет ребенка. Но... и то хорошо. „Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало", может быть это самое ближайшее к истине объяснение всего того, что я вижу и испытываю со стороны моих сожителей.

Так или иначе вокруг меня радость. Радость жизни, радость солнца и все это сейчас-же по заявлении мною, что я здоров. Радость эта меня не смущает, но и не опьяняет. Поддаваться радости как и грусти — разумно,— удел разумного: в этом торжество настоящей жизни.

IV.

Вопросы, смущавшие меня раньше,— все разрешены. Прийдет ли „Лизочка" или нет это мне теперь не важно: важно было написать такое письмо и именно получение ею его. Но, если бы врачи и не отослали это письмо, беды в этом никакой не вижу: выйду на волю —нужно будет найду возможность сказать тоже еще лучше.

О себе беспокоиться то же нечего. Захочу поеду на родину — там ничего страшного то же не будет, ибо я теперь новый и безумством заниматься при всем даже желании не сумею, так же, как не мог раньше не заниматься „психопатством". Нежин, Москва, Поневеж — абсолютно везде хорошо. Кроме этого я убежден, что работу, дающую пропитание такому взыскательному, как я, зверю, найду теперь очень быстро. Слово „теперь" имеет значение следующее: после 4-летней жизни в Москве и такой школы, которую прошел здесь за время лечения. Пока достаточно".

Больной сам замечает, что никакого свода мыслей у него не получилось, он не может удержаться в пределах темы или поставленной задачи вследствие отвлекаемости. Он это чувствует, но сейчас же подыскивает оправдание, говоря: „чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало".

„Мысль, требующая осуществления.

Я прошу доктора прислать мне все записки, переданные -за время болезни. А когда я их разберу и пришлю обратно вместе с изложением: „свода мыслей" на основании тех записок и воспоминаний теперешних, тогда прошу прислать все то, что принес N из моих писем и все письма, полученные на мое имя, если таковые есть.

А. П.

Этот лист тоже, вместе с записками.

19/III 1915 г. веч.

Поведение N 19 дек. и накануне, в связи с картиной, „панорамой жизни", согласно моему мировоззрению в Петр, парке —и приемом меня того же 19 дек. NN доказали мне верность безумного воображения в руководстве моими действиями — „коллективным разумом. Отношение ко мне в Сыскном отделении, в участке (Тверской части вероятно) встреча на Красной площади с воображаемым Государем Императором и терпимость городовых и дворцовой стражи во время моего дебоширования, вместе с инцидентом с остановкой трамвая п пр. говорило моему воображению о том, что: „не готовят ли они меня в живого святого вместо „мощей", для чего повезут на театр военных действий в виде вдохновляющего воинство субъекта, или — поднимают дух народа, общества, пустив такое „чудо" проповедывать по вдохновению... Очутившись в больнице

я понял, что это научная лечебница и окружающих меня больных вовсе не принимал за тех, как величал и отно¬сился к ним по временам; предполагая, гадая не изображают ли они собой тех или иных символов происходящего, т.-е. не играют ли они роль: один германского императора, другой представителя революции и т. д. я, реагируя на их крики и жесты, на мгновение убеждался в правдоподобности этих воображений больного.

Но только что я убедился в силе своего „всеобъемлющего мозга" в коридоре, как перевели во вторую палату. Тут я должен признаться происшедшее не помню сейчас, ибо все пережитое потом, а главное повторение в более сознательном и спокойном виде во второй же палате во время второго перевода, — смело из памяти те картины полоумного, в горячке безумия мечущегося от одной догадки к другой — т.-е. не хотят ли они из меня сделать Христа, ибо такового вовсе не существовало; не делают ли объект всемирного примирения посредством чего наука достигает равенства, братства и любви всего мира. При этом должен добавить, что это как и прочие предположения были лишь мгновенные ведения, меняющиеся соответственно с отношением ко мне служащих, врачей, больных и т. д.

II.

Настроение превосходное. Допустим доктор скажет: надолго ли,— а мне важно не это. Важно то, что это настроение ни на мгновение не омрачается сомнением, опасением, что оно вытекает из всего прошлого, как из здоровых легких воздух;— дышется легко, свободно. Нет того почти беспрерывного опасения быть не понятым врачем. Доктор— стал другом, товарищем не на словах, не на миг. Это просто, естественно как свет солнца, о чем не приходится ни заботиться, ни задумываться. И вот в этих признаках и есть главная основа здоровья бессомненного, полной гармонии духа и тела, полного, ясного примирения со всем человечеством каждым „малым" и „большим",—обидевшим и обиженным.

А. II."

Мы дали записки больного в том виде, как он их написал, с целью показать: как мыслит обычный, не мудрящий в жизни человек в период заболевания, как в его мыслительном аппарате преломляются действительные факты, и в какую форму облекает их больной при воспоминаниях.

У нас собрано много рассказов, которые требуют особого издания, так как место в данной работе они найти не могут. Некоторые записки представляют большой интерес. Среди записок имеются дневники мужчин и женщин, по последним легко отличить: был ли автор в подавленном состоянии или в состоянии экзальтации. Среди дневников особенно ярко выделяются дневники женщин, оставшихся без работы, без крова и вынужденных скитаться по различным притонам; некоторые из них, по их же признанию, ночевали на лестницах за неимением более удобного пристанища. Интересны дневники женщин, бывших в состоянии экзальтации, по внешнему виду дневников можно поставить диагноз, так как они имеют сложные рисунки на обложках, для объяснения смысла которых иногда прилагаются отдельные описания. Цветистость украшений, тщательная отделка их и сложность, замысла создают диагностическую ориентировку.

При наличии экзальтации больные понуждаются к творчеству, и если творческий порыв не будет в достаточной мере использован, то больной будет расходовать свою энергию на разрушительное творчество. В больницах нередки случаи, когда больные, находящиеся в состоянии экзальтации, бьют стекла, рвут белье, нападают на ухаживающий персонал и вообще причиняют в больнице много неприятностей. Если к таким больным отнестись с надлежащим вниманием и предложить им бумагу и перо, карандаш и краски, то они будут заниматься производительным творчеством, и нельзя заранее сказать, что данный больной не создаст чего-нибудь интересного; с уверенностью можно сказать, что каждый больной, находящийся в состоянии экзальтации, создаст нечто оригинальное, красивое, заслуживающее внимания.

Изучая творчество душевнобольных, можно проникнуть в глубину творческого процесса и по его механизму составить ясное представление о том, что данный процесс целиком совершается в недрах самого творца. Далее нами будет предложена теория психотехники творческого процесса, в которой мы подробно остановимся на взаимоотношении сознания и подсознания в творческой и привычной работе. В настоящее же время мы только обращаем внимание на то, что творческий процесс циклотимиков, находящихся в периоде экзальтации, является весьма важным и несет на себе отпечаток гениальности. Фаза экзальтации характеризуется активированием сферы чувств, последняя синтетически творит в подсознании различные ценности и выносит их в интеллектуальный поток, окрашивая все в яркий творческий цвет. В зависимости от степени активирования сферы чувств активируется и бодрственное сознание; от степени потока идей из подсознания зависит отвлекаемость больного; если идеи хотя и быстро сменяются, но так, что больной в состоянии ими овладеть, то в этот период времени он является значительно отвлекаемым; его органы восприятия также находятся в повышенном тонусе, благодаря чему наиболее воспринимающие из окружающей среды — слух и зрение привлекаются всяким мелким вмешательством: с каким бы увлечением ни говорил больной о предмете, его легко отвлечь в совершенно противоположную сторону, высказав иную мысль, на ко¬торую он сейчас же начнет реагировать, так как вскользь брошенное слово служит импульсом для разработки новой темы.

Рисунки больных циркулярным психозом можно разделить на две, совершенно обособленные части, так как они на первый взгляд совершенно отделяют одну группу от другой. При первом взгляде на рисунки видно, что некоторые из них выполнены или черным карандашом, или темными красками; другая же группа выполнена более яркими красками: у них более выработана форма. Данные явления соответствуют тому настроению, которое свойственно депрессии и экзальтации.

Депрессивное состояние не богато творчеством, и обычно, если оно слишком углублено, то творческий процесс совершенно отсутствует; но когда больной начинает поправляться, то депрессивное состояние создает такие внутренние условия, что больной побуждается к творчеству. Состояние депрессии 'не богато продукцией; поэтому и материал, которым мы располагаем, не отличается богатством по количеству и содержанию. Обычно, депрессивные больные, хотя им и было предоставлено такое же количество красок, как и другим больным,— непроизвольно, не замечая, употребляли краски только темного цвета, и это явление всегда присуще депрессивным больным. Какой бы формы ни было душевное заболевание, сюжет, выбираемый депрессивными больными, является несложным, так как работа очень быстро утомляет таких больных, и если они дают какой-нибудь рисунок в состоянии глубокой депрессии, то только по настоянию врача; но когда разрешается депрессивный период, тогда больные и сами начинают работать, и эта работа как будто способствует разрешению угнетенного состояния, свойственного данным больным; в производимой ими работе они забывают о том тяжком недуге, который хотя и ослабел, но еще не излечился.

Депрессивные больные начинают с простых форм, граничащих иногда с детским творчеством; по мере ослабления болезни они усложняют форму рисунка, иногда охотно рисуют даже фигуру человека, иногда дают пейзажи, но последние отличаются мрачными красками и несложностью содержания; форма рисунка также является не проработанной. По мере разрешения болезни в мрачные краски вкрапливаются и яркие цвета, и этот признак говорит о том, что данный больной выходит из своего тяжелого депрессивного состояния и находится на пути к выздоровлению. По продукции очень легко судить о начале выздоровления, и она является объективным признаком или улучшения, или ухудшения болезни. На слова же больного, обычно, полагаться нельзя, так как депрессивные больные до полного выздоравливания говорят врачу, что им нисколько не стало лучше, что они также страдают, что у них такое же безнадежное состояние, какое было и раньше; но творческие продукции дают совершенно верные сведения врачу о настоящем состоянии больного. По рисункам врач легче может судить о состоянии здоровья

больного, чем по продукции писания, так как в писании больные придерживаются такой же тактики, какая присуща их словесному выражению. Краски же больной независимо от себя выбирает такие, которые соответствуют его внутреннему состоянию. Мы так привыкли к данному явлению, что рисункам верим значительно больше, чем показаниям самих больных. Многочисленность материала, собранного у нас, дает нам право утверждать, что этот признак никогда нас не обманывает, и мы всегда находились на верном пути относительно состояния больного в каждый данный момент. Чтобы яснее ознакомиться с творчеством при депрессивном состоянии, приводится несколько снимков, могущих характеризовать данное творчество.

Что же касается состояния экзальтации, то последняя много богаче по творчеству, чем состояние депрессии. Оно и понятно: состояние экзальтации характеризуется деятельностью более или менее многообразной, и эта деятельность предъявляет требования к самому больному, понуждая последнего к ее реализации. В зависимости от обстановки и забот о больном эта деятельность может вылиться или в форму разрушения или же в форму полезного творчества, что в большой мере зависит от вмешательства врача: последний может направить эту деятельность или в полезное или в разрушительное русло. В городских больницах чаще всего лежат больные, не владеющие ни карандашом, ни красками, но тем не менее они охотно рисуют и дают разнообразные продукции. Иногда они рисуют дома, иногда пейзажи, иногда человеческие фигуры, иногда наблюдается простая игра линий; но независимо от сложности или простоты рисунков в них ярко выявляется творческий процесс, характеризующий изобретательность больного и самым выполнением, и наложением красок. Краски в этом состоянии всегда ярки; нередко больные пользуются и черным карандашом, но карандаш не выявляет мрачности замысла, а скорей характеризует повышенное состояние самого больного, так как помимо темного карандаша нужно еще считаться и с темой рисунка. Для примера можно привести снимки с карандашных рисунков юмористического характера. Один больной нарисовал даму с хвостом и написал: „Общество Московского Медицинского Отдела" (рис. 26).

Другая больная с не особенным доверием относилась к женщине-врачу, ежедневно посещавшей ее, и нарисовала карандашом карикатуру на себя и на эту женщину-врача, внизу сделала надпись: „Больная у ног доктора", и далее крупным почерком „Пощадите"...

Среди рисунков больных, находившихся в состоянии экзальтации, есть много примитивов, но эти примитивы по красочной гамме являются иногда очень привлекательными Иногда эти больные впадают в эротические переживания и тогда они дают рисунки соответствующего содержания.

Больные, совершенно не умеющие рисовать, иногда дают игру линий как карандашом, так и красками; но эта игра линий не является мертвой, она постоянно живет, живет

и в красках, и в карандаше. На некоторых рисунках линии дают представление о смешанном состоянии больного и говорят о том, что данное заболевание имеет больше элементов депрессивных, или депрессия уже разрешается, и далеко ли заходит разрешение данного заболевания.

Иногда у больных появляются религиозные симптомы, которые ярко вырисовываются в ходе болезни, и тогда больные рисуют образа: чаще всего эти образа представляют из себя обычный примитив, но в этот примитив вносится такое движение, которое не свойственно данной живописи. Трудно характеризовать в словах эти рисунки, но снимки с них дадут более яркое представление о том, что создают больные в этом направлении (рис. 27 и 28).

Больные иногда очень охотно рисуют фигуру”.человека, но трудность исполнения заставляет их прибегать к примитиву, но этот примитив имеет очень интересные свойства; описывать эти рисунки довольно затруднительно, но опять-таки снимок может дать более яркое представление о том, как разрешают больные данную задачу (рис. 29).

Про эти рисунки можно сказать, что в них смешивается профиль и en face и очень часто на профиле имеются два глаза: нередко через накинутый плащ просвечивают ноги и т. д. Некоторые фигуры представляются довольно странными; большинство из них сопровождается надписями, поясняющими, что должна изобразить данная фигура. Опять-таки симптом, который почти никогда не встречается у дементных больных; дементные больные почти никогда не объясняют ту фигуру, которую они рисуют, а если объясняют, то настолько путано, что проникнуть в смысл надписи представляется или весьма трудным, или невозможным.

Иногда рисунки бывают исписаны, и надписи, сделанные малограмотным человеком, трудно разобрать, между тем сама фигура может представлять интерес по замыслу и по выполнению, например, рисунок, представляющий одну голову с семью лицами, при чем у каждого лица имеется глаз, помещенный на вершине лба; у каждого лица имеется свой рот и нос, но все они объединены одной головой, сидящей на общей шее и имеющей одну фигуру с двумя руками и двумя ногами. Рисунок выполнен карандашом, линии его довольно слабы, а потому его трудно представить в репродукции.

Среди изображений человеческих фигур имеются такие рисунки, которые выполнены лицами, владеющими карандашом и красками; они уже представляют из себя меньший интерес, чем примитивы. Больные, владеющие красками и пером, иногда рисуют афиши представлений, даваемых артистами в стенах больницы, и надо сказать, что к этой работе больные относятся с большим интересом, ибо спектакли скрашивают однообразную жизнь в больнице, а потому афиши выполняются с большой любовью.

Большой интерес представляют рисунки, выполненные красным, синим и черным карандашами, а иногда и красками, принадлежавшие малограмотной больной. Эта больная никогда раньше не рисовала, но в период заболевания, поступив в больницу в смешанном состоянии, она давала характерные рисунки, объективно выявлявшие ее настроение в эти периоды. У этой больной, так же как у других больных, был набор, состоящий из 12 красок, синий, красный и черный карандаши, тем не менее совершенно непроизвольно, в зависимости от своего внутреннего состояния, больная пользовалась то одним черным карандашом, то давала рисунок без определенной формы, но красочные пятна его сочетались подобно изящной вышивке или узору ручного ковра. Больная охотно рисовала в период заболевания, в наступивший же период выздоровления она совершенно перестала интересоваться живописью, и все просьбы, обращенные к ней, оставались без удовлетворения: больше она не рисовала. (Табл. VIII и табл. V, рис. 2).

Табл. VIII

Табл. V

Чтобы охарактеризовать данные ею рисунки, мы приведем образцы их, могущие говорить за себя лучше, чем это можно выразить словами. Единственно, что необходимо отметить относительно этих рисунков, это то, что больная в период экзальтации и сменяющейся неглубокой депрессии сама побуждалась к работе и была очень довольна, когда эта работа у нее находилась. Если бы такую больную не отвлечь рисунками, то она, конечно, была бы будирующим элементом среди пациентов больницы и причиняла бы ухаживающему и врачебному персоналу много неприятностей.

Большой интерес представляют рисунки больной, поступившей в больницу в состоянии глубокой депрессии. Глубокая депрессия продолжалась довольно долго, и больная не делала никаких попыток к проявлению творчества. Надо заметить, что данная больная является специалистом-художником, и, тем не менее, у нее не было никакой потребности к рисованию. Прошло некоторое время, и больная стала выходить из состояния глубокой депрессии и проявлять, хотя небольшой, но интерес и к жизни, и к своей профессии; в период этого интереса она дала ряд рисунков, характеризующих ее болезненное состояние. Эти рисунки, можно сказать, являются историей болезни, написанной в красках, эти же рисунки на обратной стороне сопровождались весьма интересными надписями, выражающими настроение больной. Больная является в высокой степени культурным человеком, и она очень удачно, метко и точно характеризует свое состояние, а поэтому является большая потребность в воспроизведении некоторых из этих рисунков и сопровождающих их надписей. Рисунок будет говорить сам за себя, а надписи мы приводим в том виде, в каком они сделаны самой больной.

Табл. IX. На обратной стороне его написано следующее: ..Целебной опоре моего колеблющегося духа. 17-го января 1921 г.

Это- моя боль. Вы должны понять ее. Это ее точное изображение, как она ярко и больно рисуется в моей голове. Налево — мрачно и грозно строят, строят и нагромождают бесконечно и остро, и безжалостно бросают камни, острые, как боль.

Направо внизу — лазурная зыбь моих переживаний

И плывут и спиральным вихрем крутятся...

А этот бесцветный — это обруч, несносный и давящий, сжимающий мне мозг.

Выше — звезды моих мечтаний, не ясные в мыслях и принявшие формы уже на бумаге.

А наверху направо—странно, причудливо светлый внешний мир и от него три нити послушания.

Почему их три — не знаю, но их всегда три.

Кружки под звездами — нажимы боли на мой мозг.

Форма в виде зонтика налево создана фантазией, а не переживанием, но так слилась с композицией, что я не могу ее уничтожить".

Левая сторона данного рисунка занята острыми мрачными предметами, на которых лежит зонтик, слившийся, по словам больной, с композицией. Пространство, занятое острыми, мрачными предметами, в достаточной степени велико, и те острые пики, которые нависают, вклиниваются в данное мрачное нагромождение, занимают также большое пространство. Из мрачного пространства спиралью выходит серый обруч, спирально сворачивающийся и сжимающий мозг больной до ужасной боли. Внешний мир больной представлен направо, наверху, в виде желто-оранжевых кружков, занимающих крайне малое пространство. Направо, внизу, изображен внутренний мир больной в виде голубых кружков, занимающих немного места. Внутренний мир мало дифференцирован, и это, по-видимому, соответствует тем переживаниям, которые были присущи больной в ее состоянии. Звезды, находящиеся наверху данного рисунка, занимают крайне малое пространство, и от этого пространства идут три синие нити, названные больной „нитями по слушания". Над внешним миром рассыпано несколько звезд; вот и все, что больная могла написать радостного о своих переживаниях, о внешнем мире и звездах. Большее

пространство данного рисунка занято переживаниями мрачного характера, и эта часть рисунка выработана значительно лучше, чем часть, относящаяся к внешнему миру и к внутренним приятным переживаниям, что вполне соответствовало ее болезненному состоянию.

Рисунок 30. „В моем мозгу расцветает пышный цветок мудрости... Отражение одной из острых мыслей, десятых чисел января, 1921 года, в моем воспоминании о ней 18 января 21 г."

Рисунок представляет из себя также большой интерес. На данном рисунке, внизу, представлена одна сфера с синими и бледно-синими извилинами, что должно представлять мозг больной. В мозгу звезда с острыми и длинными концами, больно пронизывающими его. Только в середине эта звезда имеет темно-красноватый оттенок, обведенный серебряной каймой. Сзади этой многолучевой звезды поднимается стебель, на котором пышно расцветает тот цветок, о котором говорит

больная. Но этот цветок, хотя и не нарисован мрачными красками, тем не менее по форме своей с заостренными

концами, по-видимому, причиняет мало радости больной. Цветок нарисован почти на белом фоне, и поверх его идет синий кант, отграничивающий данный цветок от коричневого поля, занимающего верх рисунка. Этот рисунок выполнен менее мрачными красками, и только звезда, бороздящая и причиняющая боль больной, остро внедряется в ее мозг, остальное не так мучительно, и действительно, рисунок вполне соответствовал ее здоровью. По этому рисунку уже можно судить, что тяжкие переживания, свойственные ей в прежнее время, начали смягчаться, и больная уже находится на пути к выздоровлению, а если мрачные мысли иногда одолевают ее, то они уже продолжаются не так долго, как это было прежде.

Рис. 31. „Квинт-эссенция впечатлений внешнего мира 24 января 1921 г.

А в лесу играет оркестр, трубы звенят, и даже слышен бой барабанов, и я знаю, что это ветер, и я слышу определенные мотивы.

Этот рисунок остался не законченным, потому что кончать его и смотреть на него страшно. И лучше не видеть его "больше, и не чувствовать".

Больная озаглавила рисунок: „Квинт-эссенция внешнего мира". Что же на самом деле представляет он собой?

Внешний мир представлен солнцем холодным, бледно-бесцветным с серо-синими пятнами и частями малообработанной ветки с длинными иглами хвои, далее намек на окно... Вот и все представление о внешнем мире.

Внизу — мрачный подвал, на темном полу, согнувшись, лежит женщина, на голове ее укреплен черный шлем, от последнего идет цепь, второй конец которой прибит к стене у потолка. Женщина прикована цепью к стене... Можно представить ее страдания... И эти страдания представлены в мрачных красках и вырисованы значительно лучше, чем внешний мир.

Больная говорит, что рисунок остался не законченным, кончать его страшно. Мы верим больной и представляем муки, которые испытывала она в период охватившей ее депрессии.

Предыдущий рисунок как будто обещал улучшение в состоянии здоровья больной. Почему же мрачные мысли, страдание, безысходная тоска и мучения вновь овладели больною?

Данное заболевание почти никогда не кончается сразу, обычно первые признаки улучшения вскоре уступают место прежним страданиям, но уже эти страдания продолжаются недолго и хотя несколько раз повторяются, но, кроме укороченных по времени приступов, и степень страдания значительно смягчается.

Рисунок 32. „Когда я думаю о моем выздоровлении,— мне кажется: в этот день взрыв моей глубокой радости взовьется ввысь и брызги ее долетят до солнца. 5 февраля 1921 г."

Больная как будто бы распростилась со своим тяжким недугом, и ее настроение выровнялось настолько, что она стала проявлять интерес к самой жизни и к окружающей ее обстановке. У нее уже появились просьбы разного характера, и это обстоятельство вызвано симптомом улучшения ее болезни; но все же словесные продукции ее были не столь ярки, как рисунки этого времени. Уже по надписи этого рисунка видно, что он не выполнен в тех мрачных тонах, в которых сделан рис. на табл. X. И действительно, рассматривая формы данного рисунка и краски, на нем положенные, видно, что у больной имеется чувство радости, надежды и стремление к реализации творческой фантазии, последняя вылилась в очень интересный, яркий, красочный рисунок, образец которого приводится. Внизу опять-таки как будто мозг ^больной, состоящий из двух полушарий, и из него выходят брызги радости, достигающие высоты солнца, занимающего большое пространство наверху рисунка, и лучи его, если и не достигают до самой больной, то брызги радости в виде причудливых завитков и нитей связывают этот живительный образ с самой больной. Смотря на этот рисунок, легко можно сказать, что тяжкие переживания оставили больную, и если еще нельзя быть уверенным в ее полном выздоровлении, то можно сказать, что она уже овладевает последним. Этот рисунок интересен еще и тем, что выполнен он с удивительной точностью, изяществом и любовью к своей работе, чего также раньше не наблюдалось у больной.

Таблица X. „Я хочу лететь к знаниям, к свету и радости,— а моя болезнь безжалостно обрезает мне крылья... 12 февраля 1921 г.".

Некоторая безнадежность появилась у больной, и она очень интересно изобразила это переживание. На предлагаемом рисунке больная представлена в образе цветистой птички, стремящейся к свету, к радости и знаниям, но появившаяся извне рука безжалостно ножницами обрезает крылья, поднимающие больную ввысь. С правой стороны рисунка уже обрезано крыло, и нояшицы безжалостно впились в крыло слева, но эти ножницы обрезают крылья не у их основания, а оставляют значительное количество оперенья, которое дает возможность больной все же мечтать о том, что она, даже и на обрезанных крыльях, может подняться к лучезарному солнцу.

„В безмолвии — созерцание истины. 15 февраля 1921г.". Рисунок представляет из себя многоветвистое дерево знания, которое заполняет мозг больной. Вверху голубое поле со звездами и лучами, образующие внешний мир, и этот внешний мир в виде золотых лучей, исходящих от бесчисленных звезд, оплодотворяет мозг больной новыми надеждами, новыми ценностями и новыми чаяниями не болезненного, а здорового характера, понуждающими к творчеству ее фантазию. Этот рисунок не имеет мрачных красок, и только многоветвистое дерево знания изображено черным карандашом. В этом рисунке есть полная надежда самой больной на грядущее выздоровление; она уже в нем не сомневается, но в словесных продукциях еще осторожно относится к своему выздоровлению. (Рис. 33).

Рис. 33

Табл. XI, рис. 1. „Ты откроешься, замок... 18 февраля 1921 г."

На голубом поле изображена стилизованная птица, стремящаяся вверх; на спине ее лежит серый, большой, тяжелый, давящий замок, скоба которого перекинута через правое крыло птицы; но скоба не доходит своим правым концом до замка, следовательно, замок не является закрытым и держится лишь на нескольких перьях правого крыла. Такое полоясение замка, хотя и давящее, и неприятное, и причиняющее страдания, дает все-таки полную надежду и даже гарантию в том, что он в конце концов раскроется совсем и будет сброшен, и птица получит ту свободу, о которой она так долго мечтает.

Ряс. 34. „Да не осмелишься... 22 февраля 1921 г.".

Данное заболевание является заболеванием коварным; больные, почти вышедшие из депрессивного состояния и уже окрыленные надеждами на выздоровление, внезапно вновь могут впадать в пессимистическое настроение, отравляющее их вкус к жизни и лишающее их тех стремлений и интересов, которые им были свойственны недавно. Это состояние весьма тяжкое. Как ухаживающий персонал больницы, так особенно и врачи должны зорко смотреть за такими больными и караулить эти быстрые перемены в настроении больного, так как в этот период времени весьма легко потерять последнего, ибо во время нахлынувшей глубокой тоски и беспокойной безнадежности больные, вдруг придя в отчаяние, могут лишить себя жизни, и если это случилось, то вся тяжесть и ответственность неизбежно ложатся на персонал больницы; оно и справедливо, так как при надлежащем уходе и лечении данный больной поправляется, и болезнь не оставляет никакого следа на его трудоспособности и знаниях. Оправившийся больной вновь входит в общество равноправным членом, он вновь получает наслаждение от своей работы, он вновь становится семьянином и кормильцем своей семьи.

Седьмой рисунок, принадлежащий кисти той же больной, как нельзя лучше характеризует данное состояние. Надежды на выздоровление, влившиеся в больную, как будто совершенно иссякли, и она впала во власть мрачных переживаний; у нее вновь появились тяжкие мысли, влекущие ее к самоубийству. Данный рисунок олицетворяет эти тяжкие переживания и говорит сам за себя.

Табл. XII, рис. 2. „Жизнь наша мчится, и нам неведомы пути ее... 27 февраля 1921 года".

Где те мрачные краски, которые наблюдались в прежних рисунках больной, где те мрачные мысли, которые присущи были ей и проявились в последнем рисунке, где то тяжкое страдание, которое влекло больную к гибели, где те серые обручи, которые сжимали мозг больной и лишали ее творческих переживаний, где та скорбь, которая оттеняла мрачной краской все переживания больной?

Глядя на этот рисунок, видно, что жизнь с многообразием ее интересов захватила больную, которая в творческом порыве создала рисунок удивительного ритма; этот ритм нельзя описать словами, а нужно пережить его, смотря на самое произведение. Оно не сложно, но оно удивительно красочно построено, и формы его представляют как будто гимн вновь пробуждающейся жизни с ее многообразными интересами.

Рис. 35. „В день 15 марта 1921 года".

Больная поправилась, она уже оставляет стены больницы, у нее уже нет тех мрачных переживаний, которые свойственны были больной в период болезненного состояния.

Природа только что сбросила свой снежный покров, и как будто с переменою в природе изменилось и настроение больной, изменились ее переживания. Радость природы, ее вечное обновление, ее красота, ее постоянное творчество захватывают больную, и она как бы сливается с живительным потоком, творящим чудеса новой жизни.

Данный рисунок является как бы гимном новой жизни, представленной в виде разноцветных гирлянд, несущих на своих цветах тычинки и пестики, зачатки новых семян, зародыши новых особей, украшающих мир зеленью и цветами. Этот гимн вечной жизни поднимается к небесной лазури и как будто курит фимиам вечной жизни, ее красоте и величию.

Больной—художник, находившийся в смешанном состоянии, давал рисунки, выполненные не только в темных тонах, тем не менее эти рисунки по теме нужно считать депрессивными, напр., рисунок, изображающий набат во время пожара. (См. табл. XIII).

Таблица XIII

Циркулярный психоз представляется весьма интересным заболеванием с общественной точки зрения. По нашему мнению, главными творцами в жизни и передовыми водителями ее являются больные таким психозом. Этим мы не желаем сказать, что больные, запертые в стенах желтого дома, являются этими высокими творцами, но огромный материал, собираемый в течение пятнадцати лет, и жизненные наблюдения глубоко убеждают нас в том, что творцами прогресса во всех его проявлениях являются лица, мыслящие и творящие по закону мышления, присущему данным больным. Выше уже было сказано, что циркулярные больные несут в своих психических особенностях симптомы отвлекаемости и заключения по недостаточному количеству признаков; последний симптом дает возможность данным людям творить высокие ценности и оплодотворять жизнь высотой знания, не присущего вполне уравновешенному здоровому типу. Но данные больные за то высокое и творческое состояние, которое присуще им в период экзальтации, расплачиваются, переживая состояние депрессии. Депрессия — состояние бездейственное, бестворческое; оно весьма тяжко переживается больными. Природа как будто нарочно создала такие этапы, которые уравновешивают счастье неизбежным страданием. В период страдания больные находятся в столь безнадежном настроении, что они теряют всякую надежду на выздоровление, и если больной даже не раз впадал в депрессию, то все же каждый раз он говорит о том, что он не верит в свое выздоровление, что теперь настал такой период, из которого не будет выхода, и он навсегда останется во власти тяжких переживаний, что поэтому, может быть, лучше прекратить эти нечеловеческие страдания и расстаться с жизнью. Они часто ищут тот покой, от которого уже нет возврата.

На обязанности общества лежит бережная забота о таких больных, так как никогда нельзя предвидеть, что может дать данный больной, когда он впадает в период экзальтации. Исторические данные и жизненный опыт учат нас, что эти больные, даже не владеющие большим образованием, могут вносить в жизнь яркие многообразные ценности, и каждый из читателей знает и исторических, и до сих пор живущих лиц, оправдывающих вышеприведенное положение.

Почти все болезни имеют популярную литературу, но душевные болезни такой литературы лишены; поэтому мы поставили одной из задач популяризировать до некоторой степени симптомы, присущие некоторым душевным заболеваниям. Это даст возможность не врачу, а лицам и других профессий ознакомиться с этими болезнями и, если бы было нужно, они могли бы принять соответствующие своевременные меры к сохранению больных, находящихся на их попечении и впадающих в депрессивное состояние. Мы делаем это и потому, что жизнь и опыт должны учить нас охране депрессивных больных, очень часто оканчивающих жизнь самоубийством.

Недосмотр, недостаточная заботливость об этих больных может лишить человечество выдающихся его предводителей. Если бы мы со своими слабыми силами могли что-нибудь сделать положительного в смысле защиты этих больных, то мы считали бы свою задачу выполненной.

Среди наших больных были инженеры, которые в период экзальтации создавали новые ценности в технике, например, один из больных создал центральную вентиляцию, пользуясь возможностью производить обобщение на основании недостаточного количества признаков. Обстоятельства данного изобретения сводились к следующему: больной лежал в постели; при проветривании комнаты жена больного открывала форточку и опускала штору, благодаря чему поступающий холодный воздух не устремлялся с силою в комнату, а постепенно и равномерно распределялся в последней. Больной заметил прием жены и положил его в основу устройства центральной вентиляции в домах (заключение по недостаточному количеству признаков).

Малограмотный кровельщик в период экзальтации построил машину, сокращающую время и облегчающую работу в данной профессии.

Если принять во внимание приемы, при помощи которых больные реализуют изобретения, то окажется, что все они в основе имеют признак, приведенный выше; этот же механизм мышления, как было сказано ранее, присущ и Ньютону, и Уатту, и другим гениям, оплодотворяющим жизнь новыми ценностями.

Счастье гения, что он не всегда попадает в стены больницы, но мыслит он по механизму, присущему больным циркулярным психозом.

Талант и гений проистекают из недр неуравновешенных натур, охранять и беречь последние — одна из почтенных задач, выпадающих на долю общества и государства.

Творчество при эпилепсии
ГЛАВА VII. ПСИХОТЕХНИКА ТВОРЧЕСКОГО ПРОЦЕССА



Современная медицина:



Поиск по сайту:



Скачать медицинские книги
в формате DJVU

Цитата:

Мы постоянно убеждались в значительных отклонениях в развитии капилляров от нормальных форм при изменении самих условий роста. Исследования, проведенные в нашей лаборатории, показали, что состояние среды, в которой происходит рост мозгового капилляра, является решающим для определения морфологической формы строящегося капилляра. При этом особенно легко изменяющейся оказалась передняя часть растущего капилляра.

Медликбез:

Народная медицина: чем лучше традиционной?
—•—
Как быстро справиться с простудой
—•—
Как вылечить почки народными средствами
—•—


Врач - философ; ведь нет большой разницы между мудростью и медициной.
Гиппократ


Медицинская классика